Тайны векторного кольца

     201

Михайло Ломоносов (Кот) и Александр Сумароков (Петух) враждо­вали везде, всюду и во всем. Не было на свете темы, на которую они не высказали бы противоположных мнений. Особенно же сетовал Алек­сандр Петрович на то, что Михайло Васильевич засоряет русский язык всякими дрянными простонародными выражениями.

Вообще-то Сумароков, остроумный, быстрый на язык, ироничный, элегантный, настоящий дворянин, очень любил поддеть простонарод­ного и тугодумистого Ломоносова, озабоченного глобальными пробле­мами и не склонного к светской болтовне. Разозленный Ломоносов вответ мог применить народную лексику и матом послать. Иногда их специально сводили, приглашая на какой-нибудь вечер, дабы посмот­реть на очередной скандал. Многие были на стороне Сумарокова, им казалось, что дворянин всегда осадит поморского выскочку. Прошло время. Ломоносов весь в бронзе и граните, а Сумароков как-то по­степенно погрузился в тень.

292

      Автор бессмертной комедии «Горе от ума» Александр Грибоедов (Со­бака) жил в те времена, когда военные и писатели еще не обитали на разных планетах и даже общались между собой. Так что ничего удиви­тельного в том. что он познакомился с генералом Алексеем Ермоловым (Петух), в общем-то нет. «Кажется, он меня полюбил. — дрожащей ру­кой пишет Грибоедов, но тут же прибавляет: — Впрочем, в этих трех­звездных особах нетрудно ошибиться». Встречаясь с Ермоловым, Гри­боедов все больше входил в раж: «Что это за славный человек! Мало того, что умен, нынче все умны, но совершенно по-русски на все го­ден. Притом тьма красноречия, а не нынешнее отрывчатое, несвязное, наполеоновское (а Наполеон-то Бык) риторство; его слова хоть сейчас положить на бумагу».

Ермолов, однако, не торопился отвечать взаимностью на чувст­ва классика. «Грибоедов столь же неспособен к делам, как и Держа­вин», — замечает Ермолов и даже жалуется Пушкину, что у него от чтения Грибоедова скулы болят. Эту странную дружбу наблюдал, как говорится, весь свет, а знаменитый гусар-поэт Денис Давыдов заме­тил, что «Грибоедов сыграл по отношению к Ермолову роль раба-спут­ника».

203

Но, как оказалось, далеко не всякий генерал презирал великого пи­сателя. Иван Паскевнч (Тигр), например, Грибоедова вполне уважал. А вот к другому Александру Сергеевичу — Пушкину, поэту, родив­шемуся, как известно, в год Козы, Паскевич демонстрирует полное неуважение. Пренебрег даже правилом «о мертвых или хорошо, или ничего», залепив сразу после похорон, что «человек тот был дурной». Так что на всякого поэта всегда найдется критически настроенный ге­нерал.

204

Михаилу Семеновичу Воронцову (Тигр), чудному человеку, замеча­тельному государственному деятелю, натуре очень цельной и мошной. Александр Пушкин (Коза) посвятил чудовищно оскорбительные стихи: «Полу-милорд, полу-купец, поду-мудрец, полу-невежда. полу-подлец. но есть надежда, что будет полным наконец».

И это только за то, что тот послал его наблюдать за саранчой. А мо­жет. дело в Елизавете Воронцовой (жена Михаила Семеновича), за ко­торой нерадивый служака (хоть и великий поэт) волочился.

     205

Однокашник Александра Пушкина (Коза), Вильгельм Кюхельбекер (Змея) по прозвищу Кюхля был нескладен, близорук и ужасно застен­чив. Его нудные ухаживания доводили барышень до зевоты, а утоми­тельная дотошность в делах приводила начальство в тихую ярость. Он писал стихи, которые мало кому нравились, и мечтал в один прекрасный день изменить окружающий мир и стать знаменитым. Однажды, когда некий доброхот прочитал Кюхельбекеру стишок Пушкина, в котором была строчка «и кюхельбекерно н тошно». Вильгельм разозлился и вы­звал Пушкина на дуэль. Друзья пытались их примирить, но тщетно — Кюхельбекер закусил удила и твердо намеревался укокошить Францу­за, как звали Пушкина в лицее. Друзья-секунданты окружили Кюхель­бекера и пытались уговорить его принять извинения Пушкина, на что Кюхля истерично отказывался и гадко бранился. Пушкину выпало стре­лять первым, и он бесшабашно пальнул в воздух. Друзья ожидали того же и от Кюхельбекера, но Кюхля начал целиться в Пушкина. Глаза его близоруко щурились, нервный пот стекал со лба. рука дрожала, писто­лет плясал в руке...

(Окончание анекдота ищите у Игоря Левицкого, я не решаюсь допи­сывать. некоторые детали вызывают сомнения. Ну там, простреленный цилиндр Дельвига и так далее.)

     206

А вот типичное высказывание менее памятного Змея — Нестора Ку­кольника: "Пушкин (Коза) умер... Мне бы радоваться — он был злей­ший мой враг: сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес — и за что? Я никогда не подавал ему ни малейшего повода. Я, напротив,избегал его, как избегаю вообще аристократии, а он непрестанно меня преследовал... Но в сию минуту забываю все и, как русский, скорблю душевно об утрате столь замечательного таланта».

 

207

Только-только оказавшись в Петербурге, юный Николай Гоголь (Змея) мгновенно рванул к дому Александра Пушкина (Коза), ибо тот полностью занимал все его воображение еще на школьной скамье. По­гасив некоторую робость рюмкой ликера в кондитерской напротив, он смело вступил в диалог с пушкинской прислугой: «Дома ли хозяин?» — «Почивают!» — «Верно, всю ночь работал?» — «Как же, работал, в кар­тишки играл».

Гоголь чуть на мостовую не сел, это был первый удар, нанесенный его гимназическому идеализму. Он не представлял себе Пушкина ина­че как окруженного постоянно облаком вдохновения.

208

В 1832 году Николай Гоголь (Змея) закончил статью «Несколько слов о Пушкине». В статье Гоголя нет анализа произведений Пушки­на (Коза) или его мастерства. Она полна неумеренных восхвалений в адрес поэта, между прочим еще вполне живого и совсем не бронзово­го. Множество раз повторяется слово «ослепительный»: мелкие сочи­нения Пушкина «ослепительны», картины, им нарисованные, «осле­пительны», плечи, им изображенные, «ослепительны», наконец, «все исполнено внутреннего блеска». Пушкину противопоставляются все другие поэты, коих Гоголь называет «досужими марателями». Лесть грубая и неприкрытая...

209

А помните из «Ревизора»: «С Пушкиным на дружеской ноге. Быва­ло, часто говорю ему: «Ну, что, брат Пушкин?» Это Хлестаков, во всем своем блеске, но это еще и автобиография. Сам автор бессмертной ко­медии Николай Гоголь (Змея) в письме Жуковскому признавал Хлеста­ковым именно себя.

Или вот еще одна из поучительных историй про то, как делался пиар в начале XIX века. Обыденное вроде дело, Гоголь переписыва­ется с собственной матушкой. Но не все так просто, он указывает ма­тери: «Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское Село, так: Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. А вас прошу отдать Н.В. Гоголю». Ну как? Ловко? Безусловно! Однако Пуш­кин не стерпел, возмутился. Гоголю пришлось изворачиваться, изви­няться, лгать, валить все на «глупость корреспондента».

210

Широко известно утверждение, что в 1835 году Александр Пушкин (Коза) подарил Николаю Гоголю (Змея) сюжет «Мертвых душ». Однако говорить об этом во всеуслышание Гоголь начал только в марте 1837-го, когда сам Пушкин уже не мог ни подтвердить, ни опровергнуть факта подарка. Одним словом — туман! Со временем туман не рассеялся, сомне­ний в этом деле все больше, не так уж Пушкин рвался с Гоголем дружить, чтобы такими подарками разбрасываться.

А вот Гоголь с Пушкиным дружить очень хотел, даже когда тот уже умер: «Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою... Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание...» Это Гоголь о том, как он работает над «Мертвыми душами». С каждым годом Гоголь все более увлечен пушкинским наставничеством, приписывая ему собственные идеи. Вдруг вспомнил, как Пушкин якобы ему советовал «изъездить вместе с героем всю Россию». Дальше больше, Гоголь вспоми­нает, как Пушкин, почитав «Мертвые души», якобы воскликнул: «Боже, как грустна наша Россия!» Липа полная, Пушкин и без Гоголя все что надо про Россию знал, да и стиль восклицания чисто гоголевский.

Так дружба Пушкина и Гоголя постепенно превращается в дружбу Го­голя и Гоголя (в виде Пушкина). Это уже стопроцентный Хармс (про то, как Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к нему и позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри-ка, Арина Родионовна, я пришел!»).

    211

Ну а что же на самом деле? В кругу своих домашних Александр Пуш­кин (Коза) говорил смеясь: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обдирает меня так, что и кричать нельзя». Говорят, что именно нечи­стоплотность Николая Гоголя (Змея) в заимствовании сюжетов явилась причиной охлаждения к нему Пушкина. Впрочем, это тоже только версия.

Что касается сюжета «Ревизора», также якобы подаренного Гоголю, то он присутствует в незаконченном отрывке Пушкина «В начале 1812 го­да...». Там говорится о группе молодых офицеров, расквартированных в уездном городе. Офицеры проводили время с женщинами на вечерин­ках и, в частности, посещали дом городничего, который был взяточни­ком и у которого были жена и дочь. Этот отрывок Пушкин опублико­вал в 1831 году. Гоголь его просто прочитал и позаимствовал.

Впрочем, и тут не все ясно, поскольку на тот же сюжет уже вышли вещицы у Григория Квитки и Александра Вельтмана (Обезьяна).

    212

Казак запорожский, автор «Кобзаря», духовный отец самостийной Украины Тарас Шевченко (Собака) очень дурно отзывался о Казаке Луганском, создателе «Толкового словаря живого великорусского язы­ка» Владимире Дале (Петух). Не сдержав эмоций, Шевченко как-то выдал в сердцах: «Сухой немец и большой руки дрянь». И чего он, в самом деле, ведь раньше-то друзьями были...

213

Владимир Соллогуб (Петух), о котором сейчас никто и не вспомнит, разве что структурный гороскоп недобрым словом помянет его роман «Большой свет», был в своем времени далеко не мелкой сошкой. Особа, приближенная к императору, блестящий аристократ, баловень судьбы, всеобщий любимец, светский лев, он также претендовал на звание пер­вого в России (после Гоголя) прозаика. Согласитесь, что стоять вровень с титанами было делом не простым. Сам Белинский пообещал Соллогу­бу первенство в прозе. А тут вдруг какой-то Михаил Лермонтов (Собака)...

Смирившись со славой Лермонтова-поэта, вытерпеть появление Лер­монтова в прозе он уже никак не мог. Тут-то и появился «Большой свет», в котором Лермонтов выведен под именем Мишеля Леонина, примитив­ного армейского офицерика, жаждущего «втереться в великосветские пе­редние».

Удивительно, но Лермонтов пренебрег очевидным оскорблением и даже сохранил отношения с автором пасквиля. Что касается Соллогу­ба, то он по нынешним раскладам переведен в ранг графоманов.

214

Михаил Андреевич Достоевский (Обезьяна) женился на Марии Фе­доровне Нечаевой (Обезьяна). Ему было 29 лет, ей 17, идеальные усло­вия для великолепного патриархального брака, только бы детей поболь­ше нарожать. Дети должны получиться хорошие, спокойные, как это все­гда бывает в патриархальных союзах. Ну и пошло дело. Первым родился мальчик в год Дракона — очень хорошо! Назвали Михаилом. Отдохнуть бы после этого годик... Нет, не отдохнули. Разродились в кармический для себя год! Ну что за судьба? Получился мальчик, назвали Федором. Мало того что Змея знак сам по себе слабый здоровьем, да еще такая дыра двойная, вектор с мамой и вектор с папой. Нездоровье этих отношений скажется потом во многих романах Федора Михайловича, особенно же в «Братьях Карамазовых».

215

Федор Достоевский (Змея) вообще-то был военным инженером и пи­сателем стал не сразу. Решил для начала размять руку на переводах. Ну а кого же переводить, если не Оноре де Бальзака (Коза), и что же, если не «Евгению Гранде». Так оно и получилось. Вы только представьте себе: Бальзак, «Евгения Гранде», перевод Федора Достоевского...

 

216

Свой первый роман «Бедные люди» Федор Достоевский (Змея) прочи­тал своему другу и однокашнику Григоровичу, который тут же показал рукопись Некрасову (Змея), ну а тот с криком «Новый Гоголь явился!» помчался к Белинскому (Коза). Восхищенный Виссарион Григорьевич позвал к себе автора и сказал: «Да вы понимаете ли сами-то... что вы та­кое написали! Не может быть, чтобы вы, в ваши двадцать лет, уже это понимали... Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар, оставайтесь верным ему, и будете великим пи­сателем!»

Впоследствии Федор Михайлович вспоминал: «Это была самая вос­хитительная минута во всей моей жизни».

217

Однако уже через некоторое время Федор Достоевский (Змея) и Виссарион Белинский (Коза) жестоко разругались, что, может быть, даже стало причиной эпилепсии у юного писателя. Чего же не поде­лили Федор Михайлович и Виссарион Григорьевич? Ну конечно же Бога! В те годы по мелочам не ссорились. Говорят, атеист Белинский выразился о Христе нецензурно, ну а верующий Достоевский не стер­пел. Славные они все-таки были люди.

218

Один из самых знаменитых романов Федора Достоевского (Змея) «Бесы» написан про террориста Сергея Нечаева (Коза), выведенного в романе под именем Петра Верховенского. Нашлось в романе место и для Ивана Тургенева (Тигр), он проходит там под именем Кармазинова, «тайно сочувствующего нечаевской партии». Такой вот класси­ческий треугольничек. Интересно, он у Тургенева спрашивал разреше­ние на использование образа?

219

Лошадь — невероятно гордое, мощное и смелое животное, а еще доб­рое, умное и вежливое. Конечно, и у лошади есть свои недостатки — дороговизна в содержании, потребность в хорошем уходе. Тем не менее лошадь прекрасна абсолютно, и только в воспаленном воображении пи­сателя-Крысы мог родиться такой пасквиль на лошадь, как «Холстомер». Для тех, кто не читал этого чудовищного рассказа, напоминаю, что на­писал его некто Лев Николаевич Толстой (Крыса), более известный как создатель «Войны и мира», «Анны Карениной» и других литературных произведений.

 

     220

А вот другой русский писатель относился к лошадям совсем по- иному. Он просто восторгался ими! Боясь затеряться в толпе лошади­ных обожателей, он придумал оригинальный ход — пусть лошадь бу­дет маленькой и горбатой, чтобы ее великие качества не приписали банальной внешней красоте. Так родился шедевр русской литературы «Конек-Горбунок». Впрочем, крупных и не горбатых лошадей в книге тоже хватает. Ну а написал эту изумительную вещицу Петр Павлович Ершов, естественно, Кабан.

     221

Векторный «Дар» Владимира Набокова... В первую очередь — это фраза о Николае Чернышевском (Крыса), который «пренебрежительно и раз­вязно судит о Шопенгауэре (Обезьяна), под критическим ногтем которого его философия не прожила бы и секунды».

     222

Другой векторный «Дар» Владимира Набокова — любовно описанный союз Николая Чернышевского (Крыса) и Николая Добролюбова (Обе­зьяна). «Дружба соединила этих двух людей вензельной связью, кото­рую сто веков неспособны распутать (напротив: она лишь укрепляется в сознании потомков)». Или, например, о том, как Чернышевский удер­живал Добролюбова, чтобы тот не ехал к «своей немке», и они «долго боролись, оба вялые, тощие, потные, — шлепались об пол, о мебель, — все это молча, только слышно сопение; потом, тыкаясь друг в друга, оба искали под опрокинутыми стульями очки».

223

Ну и конечно же Ольга Сократовна (Змея), добавившая в плот­ный векторный дуэт энергию векторного треугольника. Чернышев­ский (Крыса) — муж и никуда не денется, а Добролюбов (Обезьяна)влюблен...

Прогулки с Ольгой Сократовной «совершенно помутили» Добро­любова. «Я знаю, что тут ничего нельзя добиться, — писал он прия­телю, — потому что ни один разговор не обходится без того, что хотячеловек я и хороший, но уж слишком неуклюж и почти противен. Я по­нимаю, что я и не должен ничего добиваться, потому что Николай Гав­рилович все-таки мне дороже ее. Но в то же время я не имел сил от­стать от нее».

Когда сплетня дошла до Николая Гавриловича, не обольщавшийсянасчет скромности жены, он все же почувствовал обиду: измена быладвойная; у него произошло с Добролюбовым откровенное объяснение, а вскоре после этого он уехал в Лондон «ломать Герцена» (как впослед­ствии выразился), то есть дать ему нагоняй за нападки в «Колоколе» на того же Добролюбова.

Кстати, Герцен Александр Иванович тоже был Обезьяной и, как там его Чернышевский (Крыса) ломал, не очень ясно. Уж скорее на­оборот.

224

Татьяна Кузьминская-Берс (Лошадь) самим существованием своим подарила нам лучшие страницы «Войны и мира». «Я тебя всю записы­ваю!» — говорил невестке Лев Николаевич (Крыса). Так под его пером постепенно рождался образ Наташи Ростовой, прелестного юного со­здания, светящегося изнутри от счастья и искренности. Естественность манер, ошибки во французском, страстное желание любви и счастья, присущие реальной Татьяне Берс, придали законченность образу Рос­товой.

225

Лев Николаевич (Крыса) просто-напросто ревновал Татьяну, награ­див поклонников реальной девицы Берс (Лошадь) неблаговидными ролями и пакостными наклонностями на страницах «Войны и мира». Однажды, проследив за Татьяной, фактически подловив за любовной сценой, кропотливый писатель тщательно выпытал подробности Татья­ниных ощущений в момент любовного объяснения. Лев Николаевич сделал для себя конспектик, и впоследствии Берс с возмущением уви­дела свои откровения на страницах романа. «Я и не подозревала тогда цели его вопросов и была с ним откровенна», — напишет она в своих мемуарах.

Анатоля Шостака (прообраз Анатоля Курагина), предоставившего пи­сателю бездну материала, семейство Толстых фактически выставило вон, и тому пришлось уехать. Татьяна и Анатоль не виделись после этого больше 17 лет и встретились уже семейными людьми.

226

Поэты тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Поэт Макси­милиан Волошин (Бык) треснул по мордасам не кого-то там, а поэта Николая Гумилева (Собака). Тот был явно из XIX века и тут же соору­дил дуэль, причем требовал стрельбы с 5 метров и смертельного исхода. Увы, дуэли было суждено стать анекдотом, Гумилев промахнулся, хотя был отличным стрелком, у Волошина шли сплошные осечки. В суету вокруг дуэли втянулось множество людей, возникло множество версий, споры не утихают уж скоро как сто лет.