Тайны векторного кольца

234

Зачарованность Валерия Брюсова (Петух) Ильей Оренбургом (Кот) ра­зожгла ревность Николая Гумилева (Собака): «Меня смутил Ваш отзыв об Оренбурге. Сколько я его ни читал, я не нашел в нем ничего, кроме без­грамотности и неприятного снобизма». (Интересно, что эти слова пишет тот самый Гумилев, что прозевал талант у собственной жены — Анны Ах­матовой.)

 

235

Тот же Валерий Брюсов (Петух) считал, что террорист Борис Савин­ков (Кот) — прозаик более талантливый, чем Леонид Андреев.

236

А еще Валентин Катаев (Петух) от большой любви его друзей-поэтов к романтическому настрою Николая Гумилева (Собака) придумал тер­мин «гумилятина». Надо полагать, что сам Катаев не очень любил Гу­милева и его стихи.

237

А вот Максим Горький (Дракон) охарактеризовал Константина Баль­монта (Кот) как алкоголика и просил Ромена Роллана это письмо опуб­ликовать.

238

А вот уже сам Константин Бальмонт (Кот) пишет об Афанасии Фете (Дракон): «Фет всю свою долгую жизнь провел влюбленным юношей и не знал, что значит безобразная старость, — заревой свирельник ни­когда не терял связи с числами неба, пред ним была раскрыта верхов­ная огненная книга... не покидали его эти алмазные калифы, внуша­ли ему, чтобы дух его летал струнным звуком над беззвучьем, бабочкой над цветами, однодневкой над земными днями...» Слово «бабочка» тут ключевое... Коты — они ведь тоже взлетные, только летают не так вы­соко.

239

Отношения Георгия Чулкова (Кот) с поэтом Александром Блоком (Дракон) всегда были неровными. То они виделись очень часто, а то совсем не встречались. Однажды не расставались трое суток, блуждая и ночуя в окрестностях Петербурга. А бывало, не хотели ни смотреть друг на друга, ни слова высказать, ни выслушать... А все философские раз­говоры виноваты. То из-за письма Соловьеву поссорятся, то из-за «ми­стического анархизма». Но хуже всего вышел спор об интеллигенции и народе...

240

Совсем другое дело — Самуил Алянский (Кот). Этот Александра Бло­ка (Дракон) очень любил, причем любовь получилась взаимной. А все потому, что Алянский организовал издательство «Алконост», в котором вышло большинство книг Блока. Читайте, господа издатели, и думайте, как и с кем дружить.

241

Федор Сологуб (Кабан), автор «Мелкого беса», всегда пользовался большим вниманием Драконов. Дракон-Горький без устали боролся и с самим Сологубом, и с так называемой «сологубовщиной». А вот Дра­кон-Блок очень любил Сологуба и говорил, что «предмет его поэзии,— скорее душа, преломляющая в себе мир, а не мир, преломленный в душе». Так туманно хвалить Кабанов могут только Драконы.

242

А еще Федор Сологуб (Кабан) часто пользовался образом Дракона-Солнца, эдакого символа зла. У него вообще что ни стихотворение, то Дракон. Например, стихотворение «Жарким летом»: «Безумно душен и тяжел горячий воздух. Лютый, красный, дракон качается, — напрасный и безнадежный произвол долину сонную объемлет». Ну и так далее. Или другое: «Но все обман — дракона в небе нет, и ведьмы так же, как и мы, бессильны. Земных судеб чужды пути планет, пути земные медлен­ны и пыльны».

243

Ну а, скажем, Александр Грин (Дракон) очень ценил Проспера Мериме (Кабан) и считал его «Кармен» одной из лучших книг в мировой литературе. Какая связь между этими писателями? Честно говоря, не слишком-то ясно.

В «Блистающем мире» Грин пытался все это объяснить, хотя понят­нее от его объяснений не становится. Что-то там про «сверкающее гнездо и алмаз, вставленный в рассеченную душу». Ну а для тех, кто не понял про алмаз, он еще добавляет, что «из крошек пекут хлеб, а из песчинок наливается виноград». Лично я в такой ситуации сказал бы проще: «Нет слов!»

244

Если верить воспоминаниям Виктора Шкловского (Змея), то выхо­дит, что поэт Сергей Есенин (Коза) очень не любил поэта Владимира Маяковского (Змея). До такой степени не любил, что попросту рвал его книги, когда они попадались ему на глаза.

А вот Маяковский к Есенину относился не так уж и плохо, а когда тот умер, даже написал проникновенные стихи: «Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел».

 

245

Или вот еще высказывания Сергея Есенина (Коза): «Про Маяковс­кого что скажешь? Писать он умеет — это верно, но разве это поэзия? У него никакого порядку нет, вещи на вещи лезут. От стихов порядок в жизни быть должен, а у Маяковского все как после землетрясения, да и углы у всех вещей такие острые, что глазам больно». Или вот такое: «Знаешь, почему я щ поэт, а Маяковский так себе — непонятная про­фессия? У меня родина есть! У меня — Рязань! Я вышел оттуда, какой ни на есть, и приду туда же! А у него — шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда...»

246

Владимир Маяковский (Змея) тоже имел что ответить. Так, в стихо­творении «Юбилейное», обращаясь через века к Александру Пушкину (Коза), Маяковский уничижительно отзывается о Сергее Есенине (Коза) и крестьянских поэтах: «Ну Есенин, мужиковствующих свора. Смех! Ко­ровою в перчатках лаечных. Раз послушаешь... но это ведь из хора! Ба­лалаечник!»

247

Как-то на банкете в Доме печати, в Новый год, изрядно выпив, Сер­гей Есенин (Коза) приставал к Владимиру Маяковскому (Змея) и чуть не плача кричал ему: «Россия моя, ты понимаешь — моя, а ты... ты амери­канец! Моя Россия!» На что сдержанный Маяковский отвечал ирониче­ски: «Возьми, пожалуйста! Ешь ее с хлебом!»

248

Их многие хотели поссорить и стравить, собственно, эта ситуация со­хранилось и сейчас, да они и сами этой вражде не сопротивлялись, боль­шие были забияки. Но по большому счету они не так уж сильно различа­лись, оставаясь, по сути дела, двумя сторонами одной медали. Подметил это Борис Пастернак (Тигр), который ставил Владимира Маяковского (Змея) и Сергея Есенина (Коза) в один ряд по принципу схожести их об­щеромантического мироощущения. Их возвышенно-истерическое отно­шение к жизни, их сумбурная жизнь и скорые самоубийства. Конечно же они были похожи.

249

«Я недаром вздрогнул. Не загробный вздор. В порт, горящий, как рас­плавленное лето, разворачивался и входил товарищ «Теодор Нетте». Кто же с детства не запомнил этих строк.

«Здравствуй, Нетте! Как я рад, что ты живой дымной жизнью труб, канатов и крюков».

Так вот, личный друг Владимира Владимировича Теодор Нетте родил­ся в год Обезьяны. Там еще было: «Медлил ты. Захрапывали сони. Глаз кося в печати сургуча, напролет болтал о Ромке Якобсоне». Так вот кри­тик Роман Якобсон также родился в год Обезьяны.

250

Редкая птица долетит до середины набоковской книги, а долетев, мало что поймет наверняка, ибо Кабан (Владимир Набоков) шутит, Кабан путает, всюду расставляет обманки и ловушки. Одни только Ло­шади с легкостью разгадывают кабаньи шарады, для них даже самый великий Кабан прост и прозрачен. Вот и Зинаида Шаховская (Лошадь) с легкостью прочитывает наисложнейшего Владимира Владимировича: «Я разгадала его секреты и раскрыла его комплексы: его снобизм, ко­торый для нас был неприемлем. Потому что приличный человек не может быть снобом. Его сожаления о том, что он не записался в Бе­лую армию. Все эти комплексы выразились в его творчестве, и я ука­зала на их истоки».

251

Разумеется, из писателей-Лошадей собралась целая очередь из ра­зоблачителей «набоковщины». Кабанья магия на грани издевательства и надувательства легко рассыпается под мощным ударом Лошади, из­вечного врага высокомерного кабаньего паясничанья. «Талантливым пустоплясом» называл Владимира Набокова (Кабан) Александр Куп­рин (Лошадь). Иван Бунин (Лошадь) обнаруживал в Набокове «блеск, сверкание и отсутствие полное души». Исаак Бабель (опять Лошадь): «Писать умеет, только писать ему не о чем». Георгий Адамович (сно­ва Лошадь): «Есть что-то леденящее, мертвящее в его даровании».

Потрясающая подборка! Не правда ли?

252

По утверждению близких, ни один разговор Ивана Бунина (Лошадь) не проходил без упоминания имени Льва Николаевича, нашего, Толс­того (Крыса). «Учиться у Толстого не стыдно», — постоянно уговари­вал сам себя первый в русской литературе лауреат Нобелевской премии. На протяжении всей свой довольно длинной жизни Бунин перечиты­вал толстовские произведения, создав круговую систему повторов (ну типа, как евреи целый год Тору читают). Завершился этот бесконечный круг на «Воскресении», именно его Иван Алексеевич перечитывал в день смерти.

 

253

Был Иван Бунин (Лошадь) лично знаком со Львом Толстым (Кры­са), но общаться с ним ему было затруднительно, ибо он почитал его богом. Об этом он написал в книге «Освобождение Толстого». Там он пишет, что Толстой — один из немногих за всю историю человечества людей, кто задумывался над смыслом жизни и подчинил этим идеям все свое существование. А потому, мол, он стоит в одном ряду с величай­шими пророками, святыми и мудрецами. «Однообразие Толстого подоб­но тому однообразию, которое свойственно древним священным книгам Индии, пророкам Иудеи, поучениям Будды, сурам Корана».

Всю жизнь бившийся над разгадкой тайны смерти, Иван Бунин на­шел все нужные подсказки у Льва Николаевича. Анализируя смерти героев Толстого, он понял, что надо отказаться от суеты и понять са­мое главное, то есть понять смысл существования.

Для Бунина жизнь Толстого великий подвиг, а сама его фигура столь громадна, что сопоставима лишь с Буддой и Христом.

254

Писатель Лев Колодный (Обезьяна) — преданный страж чести Миха­ила Шолохова (Змея). Кто бы ни посягнул на авторские права Шолохо­ва, будь то даже Солженицын, Колодный всегда доказывал, что «Тихий Дон» написан именно Шолоховым. Он даже книгу выпустил «Как я на­шел «Тихий Дон», где поведал об истории поиска рукописного варианта первых частей романа, отсутствие которого долгое время было аргумен­том сомневающихся в подлинности авторства Шолохова.

255

Валентин Катаев (Петух) вошел в литературную жизнь с повестью «Белеет парус одинокий». Стоит ли напоминать, что давшее имя пове­сти стихотворение «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом...» написал Михаил Лермонтов (Собака). Вот так векторный хозяин берет искру у своего великого слуги и зажигает, на своем участке забега, ве­ликий факел, не гаснущий в веках...

В этом смысле Петухам у нас повезло: Лермонтов, Грибоедов, Сал­тыков-Щедрин... есть от кого зажигать.

256

Ну а, скажем, композитор Георгий Свиридов (Кот) свою самую зна­менитую сюиту, которой нас столько лет кормили каждый вечер в 9 ча­сов, написал для экранизации книги Валентина Катаева (Петух) «Время, вперед!».

Вот так идет огонь векторной эстафеты, эстафеты вдохновения, идей­ного родства и творческой реинкарнации.

 

257

У Валентина Катаева (Петух) был очень близкий и добрый друг Илья Ильф (Петух). Никакого вектора! Но был еще младший брат Евгений Катаев, позже обернувшийся Петровым (Кот). А вот это уже вектор! Но еще не тот, что нужен. А вот когда старший Катаев задумал, подобно Дюма-отцу, превратить младшего брата и своего друга в «литературных негров», то и возник тот самый вектор, которого хотело время, хотел народ, да что там лукавить, хотел Бог! Он давал бы им идею, они бы писали, а гонорар делился бы поровну, на три части. Первой оказалась идея романа «12 стульев». Дальнейшее известно: нет никаких «негров», нет никакого триумвирата, а есть великий двойной писатель с бессмер­тным шедевром в дебюте.

258

До этого дня они оба были, в общем, мало знакомы друг с другом. Они вращались в разных литературных сферах. Валентин Катаев (Петух) пред­ложил им соединиться. Они не без любопытства осмотрели друг друга с ног до головы. Между ними проскочила, как говорилось в старых рома­нах, электрическая искра. Они приветливо улыбнулись друг другу и согла­сились на его предложение. Так появился родитель Остапа Сулеймана Берта Мария Бендер-бея — писатель Ильф-Петров (Петух-Кот).

259

Илья Эренбург (Кот): «В воспоминаниях сливаются два имени: был «Ильфпетров». А они не походили друг на друга. Илья Арнольдович был застенчивым, молчаливым, шутил редко, но зло, и как многие писате­ли, смешившие миллионы людей, был скорее печальным. Ильфу (Пе­тух) нравились душевный беспорядок, разор. А Петров (Кот) любил уют; он легко сходился с разными людьми; на собраниях выступал и за себя и за Ильфа; мог часами смешить людей и сам при этом смеялся. Это был на редкость добрый человек; ему хотелось, чтобы люди жили луч­ше, он подмечал все, что может облегчить или украсить их жизнь. Нет, Ильф и Петров не были сиамскими близнецами, но они писали вместе, вместе бродили по свету, жили душа в душу, они как бы дополняли один другого — едкая сатира Ильфа была хорошей приправой к юмору Пет­рова. Ильф, несмотря на то что он предпочтительно молчал, как-то за­слонял Петрова».

    260

Георгий Мунблит (Дракон) о своем знаменитом соавторе Евгении Петрове (Кот): «Он был громогласным, горячим, порывистым, востор­женным человеком. Но в работе им овладевал демон осмотрительности. Он без конца перебирал все возможные варианты каждого сюжет­ного положения, каждой ремарки, каждой реплики действующего ли­ца. «Работать должно быть трудно!» — повторял он всякий раз. Когда на какое-то его предложение я миролюбиво кивнул головой, он, вмес­то того чтобы отстучать на машинке очередную фразу, подозрительно скосил на меня глаза. Потом, минуту помолчав, спросил: «Почему вы не спорите? Я же вижу, что вам не нравится. Знаете, как мы спорили с Ильфом? — гремел он. — До хрипоты, и не до фигуральной хрипоты, а до настоящей, которая называется в медицине катаральным воспалени­ем голосовых связок! Мирно беседовать мы с вами будем после работы. А сейчас давайте спорить! Что, трудно? Работать должно быть трудно».