Тайны векторного кольца

Вольфганг Амадей Моцарт (Крыса) умер от просовидной лихорадки. Нго с детства мучил ревматизм, суставы воспалились и распухли. Но еще за полгода до смерти у Моцарта появилась навязчивая идея о том, что кто-то дал ему яд. Болезнь усиливала мнительность. Ни у врачей, ле­чивших его, ни у родных и мысли об отравлении не возникало. Болезнь шла обычным ходом и длилась обычное время. Кстати, то же заболева­ние поразило тогда многих жителей Вены, причем с теми же симптома­ми, а кого-то с тем же, что и у Моцарта, исходом. Как из всего этого родилась одна из самых захватывающих загадок в истории человечества, Уму непостижимо. Но она родилась! Так травил ли Моцарта Антонио Сальери (Лошадь) или нет?

Версия об отравлении появилась вскоре после кончины Вольфганга Амадея Моцарта (Крыса). Жена композитора, Констанца, тогда же и об­молвилась: мужа преследовала мысль, что он умрет от яда. Впрочем, предположения, слухи и домыслы стали постепенно стихать. Но их воз­родило и усилило одно обстоятельство. Года за два до смерти Антонио Сальери (Лошадь) заболел тяжелым психическим расстройством, и в периоды умственных затмений он нес несусветную чушь. И как-то в бреду выпалил личному секретарю Бетховена, что он и отравил Моцар­та, а попутно наговорил еще что-то совершенно немыслимое. Придя в сознание, естественно, отказался от сказанного. И до самой смерти в редкие минуты просветления повторял: «Во всем могу сознаться, но я не убивал Моцарта».

Однако слово не воробей. И чем абсурднее признание, тем труднее его опровергать... Слух о том, что Сальери признался в убийстве Мо­царта, обрел крылья. Сплетня распространилась с невероятной быстро­той. Правда, в защиту чести Сальери выступили многие видные музы­канты. Бетховен, например, не верил сплетне. Россини заявил: «Это подлое обвинение». Но ком наветов рос. Нашлись свидетели, видевшие, как Сальери, «этот подлый конфетник», угощал Моцарта конфетами, пусть и задолго до смерти. Тут еще припомнили, что вскрытия не было. А ведь не было его потому, что лучшие врачи Вены были совершенно уверены в диагнозе.

Сейчас не составило бы труда по останкам установить причину смер­ти Моцарта. Но великий композитор умирал в нужде и потому был по­хоронен «по третьему разряду», то есть в общей могиле.

Кстати, Констанца (вдова Моцарта) доверила Сальери быть учи­телем своего младшего сына, тоже Вольфганга Амадея. Это отравителю-то?

833

Или вот, например, Пьер Огюстен Бомарше (Крыса) со своим ше­девром («Женитьба Фигаро») обратился к Антонио Сальери (Лошадь). А как же Вольфганг Моцарт (Крыса)? А так! Истинная гениальность австрийца выяснится еще не скоро, а итальянский композитор хоть и не был гением, зато обладал дивным характером и оказался прелестным гостем в семье Бомарше. Дочь Бомарше (Обезьяна) даже влюбилась в Сальери. Впрочем, этот анекдот всегда был в тени совсем другого сю­жета...

834

На самом деле они оба, и Моцарт (Крыса) и Сальери (Лошадь), пали оклеветанные молвой. Больше, конечно, досталось Сальери, доброму по­мощнику и благородному поклоннику божественного Моцарта, его ангелу-хранителю. Не «завистник», не «клеветник», не «убийца». И даже не «черный человек». Он скорее «человек в черном». Он всегда в тени. Ибо «добро в молчании должно твориться».

Он сделает все возможное и невозможное, чтобы помочь Моцарту в полной мере проявить уникальный, божественный дар. Сальери пожер­твовал собственной славой талантливого композитора. Он хладнокров­но уничтожил лучшие места в собственном варианте «Свадьбы Фигаро» ради своего подопечного. «Меня интересует только Моцарт», — ска­жет он своему другу Михаэлю Гайдну (Змея), потрясенному этим по­ступком.

835

Века идут, но нет у векторного скандала срока давности. Оболганно­му Антонио Сальери (Лошадь) «замылили» столетие, замолчали двухсот­летие. Обвинение страшное — отравление гения, а конкретно Вольфган­га Моцарта (Крыса). И ни конца ни краю нет этой клевете. Когда-нибудь это кончится?

Сальери был великим педагогом, он воспитал Бетховена, Листа, Шу­берта. Чего же он их-то не отравил? Сальери был удачлив, его оперы шли по всей Европе, грудь украшали золотая императорская медаль, французский орден, а Моцарт был нищим. Так чему завидовать? Мо­жет быть, гению Моцарта? Но кроме Сальери, в Моцарте в то время никто гениальности-то и не находил.

Сальери не был желчным и сухим (как у Пушкина), напротив, был он добрейшим человеком, всегда готовым к самопожертвованию, радушным, Жизнерадостным, остроумным, неисчерпаемым в анекдотах. По Пушки­ну, они были друзьями. В жизни тесной дружбы между этими компози­торами не существовало — как раз из-за подозрительности Моцарта, ко­торый относился к Сальери весьма неприязненно, постоянно обвиняя его во всевозможных кознях.

836

Евреи (Кот) — люди незлобивые и не мстительные, они всего-то на- всего не любят, когда их уничтожают. Чего они тогда прицепились к Ри­харду Вагнеру (Петух), совершенно не понятно. Сам Вагнер евреев сроду не трогал, со многими из них дружил и был типичным антисемитом-те­оретиком. Примерещилось ему, что еврейская музыка невыразительна. Он утверждал, будто еврей лишен подлинной страсти, лежащей в осно­ве художественного творчества. Еврей-композитор, по его словам, сва­ливает в одну кучу формы и стили всех эпох и мастеров, и допускать еврея в мир искусства нельзя, потому что это чревато пагубными послед­ствиями. Дальше больше, фашисты раздули тлевший фитилек и свари­ли какой-то там идеологический супчик. Но Вагнер тут при чем?

Вот скажите, стоит эта бодяга того, чтобы народ-меломан, каковым является народ еврейский, столько лет дулся на откровенно гениально­го композитора, пусть даже антисемита. Он что, первый антисемит в истории? А ведь дело дошло до того, что Вагнера нельзя исполнять на всей территории Израиля. Евреи бегут из концертных залов при первых ваг­неровских нотах. Крики, вопли, чуть ли не мордобой, и все это в свя­тая святых еврейского народа — концертных залах.

А с другой стороны, может, именно в этом и есть главная причина не­нависти к Вагнеру? Писателю, философу, физику или психологу антисе­митизм бы простили, но только не композитору... Эх, Вагнер, Вагнер, ну как же ты мог? Столько лет прикармливали, а ты на чужой крючок поймался!

837

«Полтава», Пушкин, Мазепа, Петр... Другой Петр — Петр Чайковский (Крыса) мимо сюжета не прошел, ну может, чуть-чуть сдвинул акценты. В центре оперы «Мазепа» — Мария Кочубей, ее любовь к престарело­му гетману Мазепе (Обезьяна). Мазепа-предатель — это одно, а Мазепа как предмет грез и мечтаний юной девы — это совсем другое. В любом случае рождением еще одного мирового шедевра — оперы «Мазепа» — мы обязаны именно векторной паре, протянувшейся через века: Чайков­ский — Мазепа.

838

Великий русский композитор Модест Мусоргский (Кабан) возвели­чил и обессмертил своего друга Виктора Гартмана (Лошадь), написав фортепианный цикл «Картинки с выставки» с его, Гартмана, выставки, как отклик на смерть близкого друга, талантливого художника. Перво­начально, кстати, сюита так и называлась «Гартман». Вдохновение было столь велико, что композитор еле успевал ноты записывать («Глотаю и объедаюсь, едва успеваю царапать на бумаге»).

Гениальное произведение зажило активной жизнью, было несколь­ко попыток оркестровать сюиту. Лучшим признается вариант Мориса Равеля (также Кабан). Для рок-музыки переделал «Картинки» Григ Лэйк (вновь Кабан). Так на одном Гартмане три Кабана поднялись.

839

Самый знаменитый эпизод в первой части величайшей Седьмой сим­фонии Дмитрия Шостаковича (Лошадь) — это «Нашествие». Только ле­нивый или тугоухий не услышит здесь отзвука «Болеро» Мориса Равеля (Кабан). Это не плагиат, это скорее некая эстафета от провидца буду­щей войны к свидетелю этой войны и ее участнику, фактически одно­му из победителей в этой войне, ибо Шостакович, как Юрий Левитан, как многие другие духовные титаны, творил Победу силой своего духа, мощью своего воздействия на русский народ.

840

Главным гонителем гениального композитора Альфреда Шнитке (Со­бака) был Тихон Хренников (Бык). Понять его по-человечески можно, ну чем Хренников хуже Сальери и чем Шнитке лучше Моцарта?

На каждом композиторском съезде Тихон Хренников поносил Шнит­ке, причисляя его к некоей идеологической пятой колонне. Исполнение сочинений Шнитке было крайне затруднено, практически невозможно. Когда обстоятельства стали меняться, хитрый Хренников предложил на очередном съезде кандидатуру Шнитке в правление творческого союза, чуть ли не его, Хренникова, заместителем. Друзья ликовали, но Альфред Гарриевич урезонил их: «Зачем? Чтобы моей подписью покрывались не­благовидные дела?» И не согласился.

841

После войны Сергей Прокофьев (Кот) находился в опале и его произ­ведения были запрещены. Пребывая в глубокой депрессии и творческом кризисе, бедный маэстро решил реабилитироваться в глазах правитель­ства, создав вокально-инструментальное полотно на сюжет «Повести о настоящем человеке». При жизни автора худсовет оперу забраковал, по­ставили ее через семь лет после смерти композитора в Большом театре. Москвичи тихо стонали под стульями, слыша со сцены главного театра страны вошедшие в фольклор хоры медиков: «Отрежем, отрежем Мересьеву ногу!», артисты тихо давились от смеха, выпевая: «Почитай отца своего и мать твою, мать твою, мать, твою мать...»

При чем тут Векторное кольцо? Ну, так Алексей Маресьев же Дракон!

842

Они прекрасно дополняли друг друга: кипучий, непредсказуемый Бенджамен Бриттен (Бык) и рассудительный, спокойный Питер Пирс (Собака). Именно Пирс поддерживал стабильность их союза, не по­зволяя эмоциям Бена перехлестывать через край. Первый ошеломля­ющий успех пришел к Бриттену в 1945 году во время премьеры оперы «Питер Граймс», созданной Беном для Питера Пирса. Успех «Питера Граймса» продолжили другие оперы, в большинстве которых главные партии исполнял Пирс. Вершиной в творчестве композитора стал «Во­енный реквием». Главные партии пели Питер Пирс, Дитрих Фишер-Дискау (Бык) и Галина Вишневская (Тигр). Это уже векторный тре­угольник.

843

Максим Дунаевский (Петух), сам композитор и сын композитора, по­лучил огромный успех и широкую известность, когда сначала написал мюзикл «Три мушкетера» по Александру Дюма (Собака), а потом дал снять фильм по своему мюзиклу Георгию Юнгвальд-Хилькевичу (тоже Собака).

Им единственным удалось протянуть действующий мост между рок- музыкой и музыкой вообще, между рок-культурой и культурой вообще. Речь о либреттисте Тиме Райсе (Обезьяна) и композиторе Эндрю Ллойд Вебере (Крыса). Они свои и в рок-тусовке, и среди прочей музыкаль­ной братии.

А начинали-то скромными любителями, теперь вот оба стали лорда­ми. Тысячи постановок по всему миру, киноверсии... Слава великая! Найдите кого-нибудь, кто не слышал ничего о «Кошках», «Эвите», ну и конечно же рок-опере «Иисус Христос — суперзвезда».

845

Ринго Стар (Дракон) снял фильм о феномене Марка Волана (Ка­бан) и его группы «Т. Рекс». Демонстрация фильма произвела неис­товство и триумфально прокатилась по Англии. После этого фильма началась реабилитация Волана. В мелодиях, наигрываемых различны­ми группами, появилось легко просматриваемое влияние музыкальных экспериментов Волана. Без Марка Волана сегодня мы не имели бы ни Принса, ни «Роксетт», а металлисты вообще не знали бы, как им оде­ваться.

В марте года Кота (1987) Фредди Меркури (Собака) полетел в Бар­селону на встречу с Монсеррат Кабалье (Петух). Он подарил ей кассе­ту, на которой было записано две его песни. К его великому удивлению, оперная дива высоко оценила песни и даже исполнила одну из них в лондонском «Ковент-Гарден». А уже в начале апреля эти двое таких раз­ных артистов работали над совместным альбомом. В конце мая на ост­рове Ибица на грандиозном фестивале они исполнили песню «Barce­lona», которую Фредди посвятил родному городу Монсеррат. Эта песня мгновенно покорила весь мир. Через четыре года Фредди умер.

Два жутко мрачных музыканта, создавших рок-группу «Наутилус Помпилиус», Дмитрий Умецкий (Бык) и Вячеслав Бутусов (Собака), спели один из «гимнов» Векторного кольца — «Скованные одной це­пью, связанные одной целью».

848

Семья виолончелиста Мстислава Ростроповича (Кот) и певицы Га­лины Вишневской (Тигр) очень дружила со многими знаменитыми се­мьями: семьей Арагона, семьей Пикассо, Шагала, Сибелиуса. Но осо­бенно они были близки с семьей художника Сальватора Дали (Дракон) и его Галы (Коза). Мстислав и Сальватор (Кот и Дракон) понимали друг друга буквально с полуслова, также и две Галы (Тигр и Коза)... Сход­ные внешне и сходные по характеру, они (как и их мужья) образовыва­ли меж собой векторную пару. Наша Гала даже уговаривала не нашу остричь ее знаменитому мужу его знаменитые усы. А вот к чему не наша Гала склоняла нашу — неизвестно.

849

Владимир Высоцкий (Тигр) и Михаил Шемякин (Коза). Певец и ху­дожник. Они считали себя не просто друзьями — братьями. Не по кро­ви, а по высшему уровню родства — по духу. В зарубежной печати часто путали их имена — Высоцкого называли Михаилом, Шемякина — Во­лодей. Они усмехались, но им нравилась эта путаница. И все сильнее и сильнее сплетались их судьбы.

Их познакомил Барышников, дружба началась с первого взгляда. И это притом, что оба уже были сложившимися людьми и зрелыми мастерами. Характерами они вряд ли были похожи, Шемякин славился немецкой пе­дантичностью, ну а Высоцкий жил во всю ширь русской души. Они час­то говорили о смерти, Высоцкий не хотел жить, Шемякин уговаривал его задержаться на земле. Оба они, по признанию Шемякина, могли быть внешне очень суровы, но в душе были очень нежными.

850

Звездным часом для Мориса Фальконе (Обезьяна) стал заказ на кон­ную скульптуру Петра I (Крыса). Теперь она, благодаря великой поэме Пушкина, известна всему миру под названием «Медный всадник». Вла­димир Набоков, Андрей Белый такого вокруг нее накрутили, что теперь это даже не скульптура, а символ целой эпохи в жизни России.

Кстати, выдвинул на эту работу Фальконе не кто иной, как его друг Дени Дидро (Змея), тот, который «ума ведро». Еще одна, даже две дета­ли, векторная пара обрастает еще двумя хвостами, к Петру приделан конь (Лошадь), а к Фальконе змея (Змея), которую попирает сей конь. При этом лошадь приравнивается к России («Россию поднял на дыбы»), а змея — к ее врагам.