Тайны векторного кольца

Никто, конечно, не собирается отменять понятия «хозяин» и «слу­га», они уже стали неотъемлемой частью векторной науки и векторной же практики. Однако смысловое содержание этих слов неясно и туман­но. Иногда кажется, что все правильно, все на месте, что хозяин — это хозяин, а слуга — это слуга. Но иногда все как-то начинает крутиться, вертеться и превращается во что-то вовсе противоположное, в нечто не совсем ясное.

Как делить славу будем?

Прославленные векторные дуэты только кажутся такими уж равно­весными и гладкими со всех сторон. Скажем, в дуэтах типа режиссер-сценарист большая слава почти всегда достается режиссеру. И вектор тут как бы ни при чем, бывает, что режиссер — хозяин (Эльдар Рязанов), а бывает, что и слуга (Георгий Данелия, Никита Михалков). В паре либ­реттист-композитор большая слава почти наверняка достается компо­зитору, ну и так далее...

Бывают, конечно, не очень типичные случаи. Вот Опост Маке (Пе­тух) был хозяином над Александром Дюма (Собака) — и что толку, вся слава досталась слуге (309, 310).

Но бывают и классические случаи. Дебютировали в одном фильме «За двумя зайцами» Олег Борисов (Змея) и Маргарита Криницына (Обезья­на). Прославились в одночасье. Для Борисова это стало началом долго­го пути к вершинам актерского мастерства, а Криницына так и осталась на месте, первая слава придавила ее и сплющила (479).

Из слуги в хозяина

Если слуга каким-то образом обнаружил унизительность своего по­ложения или просто энергетически истощился от долгого общения с хозяином, то он может неосознанно потянуться к слуге, дабы компен­сироваться, восполнить возникший дефицит энергии. Это похоже на фокус с дедовщиной, когда, наглотавшись унижений на первом году, на втором году солдаты сами превращаются в «дедов» и унижают но­вобранцев.

Нечто подобное случается в любви и браке. Намучавшись в роли слу­ги, хочется стать хозяином самому. С этической позиции этот маневр выглядит несколько сомнительно, попахивает, как говорится. Хотя с другой стороны, какая уж там этика в векторных отношениях, да еще в любви. Впрочем, при всей внешней логичности, данная схема не так уж и популярна. Чаще всего у людей какое-то одно направление: либо толь­ко к хозяевам тянет, либо только к слугам...

Тем не менее всегда найдется какая-то левая история. Например, как Людмила Сенчина (Тигр) чуть не вышла замуж за Иосифа Кобзона (Бык), но вдруг воспылала любовью к Стасу Намину (Коза) (639).

Из хозяина в слугу

Но вот ведь что характерно, как только пытаешься найти хоть какую- то логичную схему, тотчас же обнаруживаешь обратную ситуацию, бук­вально с противоположной логикой.

Например, так: со слугой как-то скучно, нет никакого внутреннего роста, нет развития. Что толку хозяйствовать, когда и жить-то неин­тересно. Люди с такой логикой обычно окружают себя множеством хозяев, например, тот же Борис Ельцин (Коза), которому одного вектор­ного хозяина всегда было мало, его широкой душе (а может, все дело в повышенном артериальном давлении?) нужно было несколько Тиг­ров сразу.

В любом случае всегда очень любопытно наблюдать, как поведет себя человек, только что бывший векторным хозяином и вдруг ставший слу­гой. Скиснет? Значит, слабак и вампир! Воспрянет? Значит, человек широкой души и большой энергии!

К примеру, Зигмунд Фрейд (Дракон) своего слугу Альберта Эйнштей­на (Кот) легко заморачивал, демонстрируя, насколько психология кру­че физики. Но стоило появиться юному Вольфу Мессингу (Кабан), сразу уменьшился в размерах и увял (807).

Евгений Петров (Кот), горько оплакивая горячо любимого соавтора Ильфа (Петух), бросился в объятия Мунблита (Дракон), но очень мало утешился.

Людмила Гурченко (Кабан) сначала с Земфирой (Дракон) сошлась, но, видно, скучно стало, и она пошла петь в союзе с Борисом Моисе­евым (Лошадь).

Поднять до своего уровня

А эта схема выглядит очень стройной и разумной. Высокопоставлен­ный векторный слуга может себе позволить векторного друга (хозяина), ибо от всех других давно тошнит. Этот выдвиженец несет свет и радость в серые будни, и, чтобы радость никуда не ушла, надо приподнять че­ловечка до своего уровня.

Иосиф Сталин (Кот) стал очень большим человеком, мог себе позво­лить любовь к векторным хозяевам. Он пытался их поднять до своего уровня. Например, летчику Валерию Чкалову (Дракон) предложил дол­жность главного чекиста. По тем временам это была практически вто­рая позиция в государстве (035). Но выше всех хотел поднять Сталин Иосипа Броз Тито (Дракон). Он прочил его в лидеры мирового мас­штаба, иногда намекая на это, иногда говоря прямым текстом. Орден Победы подарил ему первому среди иностранцев, на Мавзолее с ним стоял (046).

Император Павел I (Собака) настолько увлекся в возвеличивании Су­ворова, что дал ему право получать почести, как особе государя, при­чем даже в его, императора, присутствии (022).

Раб-спутник

По идее, примеров, когда слуга действительно поражает всех вокруг своей аномальной услужливостью, должно быть очень много, иначе как бы мы вообще могли узнать о существовании Векторного кольца, как бы могли родиться слова «слуга», «хозяин»?

Вот, к примеру, Александр Грибоедов (Собака) был очень серьезным мужчиной, высоким дипломатом, великим писателем, да и вообще лич­ностью масштаба огромного. Тем не менее в отношениях с генералом Алексеем Ермоловым (Петух) вел себя настолько аномально, что Денис Давыдов присвоил ему титул «раба-спутника».

Будущий генсек ЦК КПСС Константин Черненко (Кабан) был при настоящем генсеке Леониде Брежневе (Лошадь) мальчиком на побегуш­ках, которого можно было послать за водкой, за спичками. Банальный векторный прислужник (062).

Упор на что-то немыслимое

А еще есть род то ли восторга, то ли недоумения, который человек испытывает, глядя на что-то запредельное для его понимания, то ли на летающую тарелку, то ли на привидение. Такими глазами смотрит слу­га на непостижимого его разуму хозяина.

Коты, восхваляя Драконов, упирают на их отрешенность от мира. Так, Константин Бальмонт (Кот) пишет об Афанасии Фете (Дракон), что «дух его летал струнным звуком над беззвучьем, бабочкой над цве­тами, однодневкой над земными днями...» (238). Ну а Илья Эренбург (Кот) писал про Андрея Белого (Дракон), что тот «казался призраком... не сидел на стуле, как все, а приподымался; казалось, еще минута и он превратится в облако...» (232).

Драконы, восхваляя Кабанов, говорят что-то невнятное про их про­никновение в душу человека. Александр Блок (Дракон) говорил о Федо­ре Сологубе (Кабан), что «предмет его поэзии — скорее душа, преломля­ющая в себе мир, а не мир, преломленный в душе» (241). Александр Грин (Дракон) нашел у Проспера Мериме (Кабан) «сверкающее гнездо и алмаз, вставленный в рассеченную душу» (243).

Иван Бунин (Лошадь) бесконечно восхвалял Льва Толстого (Крыса) за то, что тот угрохал свою жизнь на поиск смысла бытия. За это он его при жизни возвел в ранг бога (253).

Григорий Горин (Дракон) Щ? умник большой и повидал в жизни не мало, однако сказал, что «от общения с Валентином Гафтом (Кабан) у него кружится голова и что всякий разговор с ним — безумие» (454).

Эразм Роттердамский (Бык), восхищаясь Томасом Мором (Собака), упирал на какие-то сверхъестественные моральные качества: «Его душа была белоснежной чистоты, а его гений — такого масштаба, какого Англия никогда не имела и иметь не будет» (302).

Подари мне сюжет

Тут системы нет, может слуга хозяину подарить идею, как бы при­нося дар своему кумиру. А может хозяин элегантным движением с пле­ча сбросить тулупчик бесконечно преданному слуге. Тут главное не факт дарения, а то, что из этого рождается легенда, как это часто бывает с векторными историями.

Широко известна и обросла множеством легенд история о том, как ма­ститый Валентин Катаев (Петух) подарил гениальный сюжет «12 стульев» своему брату Евгению Петрову (Кот). Илья Ильф (Петух) также не по­страдал (257).